Виктор Шнейдер
Израннего (1987-1989 годы)
Оглавление
Visitors from the Future
Мы прибыли к вам в прошлое,
Гнусное и пошлое,
Не потому, что нравится оно нам,
Но у нас там холодно,
Грустно, грязно, голодно –
Ад по всм классическим канонам.
Мы прибыли в двадцатый век,
Когда был диким человек
И жил по диким, чуждым нам законам.
Но у нас там холодно,
Грустно, грязно, голодно –
Ад по всм классическим канонам.
Здесь за личный свой уют
Даже ближнего дают
На кормёж гиенам и воронам,
Но у нас там холодно,
Грустно, грязно, голодно –
Ад по всм классическим канонам.
Да, слаба у вас мораль,
Каждый третий – трус и враль,
Но тепло и сытно, ну, а что нам?
Ведь у нас там холодно,
Грустно, грязно, голодно –
Ад по всм классическим канонам.
27.08.1987
Небольшая компания, свечи, чай,
Разговор из незначащих слов.
В дверь звонят. Эй, хозяин, иди встречай –
Там кого-то ещё принесло.
Погадай по руке мне, судьбы не тая –
Я не верю, но так, для смеха...
Ой, рискуешь, приятель – она не твоя.
Впрочем, мне-то... Желаю успеха.
Как повсюду, и здесь есть свой этикет,
Свод законов неписаных местный.
Но про всё, что не принято для бесед,
Ведь сказать возможно и песней.
Диалогов забавней не услыхать:
Я пою, теребя струн медь,
И когда ты хочешь ответ мне дать,
То меня же его просишь спеть.
Небольшая компания, песни, ночь,
Догорает свеча – пора.
Ну, раз “надо” – ничем не могу
помочь.
А по мне, так хоть до утра...
1987
Поучения вурдалака малолетнему сыну
Что, не хочешь, сынок, мою науку учить?
Без жестокости в жизни, дружок, не бывает.
Любишь на ночь ты кровь стаканами пить –
Так смотри и учись, как ее добывают!
Мой неслышен в ночи осторожный шаг,
И на горле чужом мои зубы смыкаются –
Иначе нельзя, ибо я – вурдалак.
Чтобы выжить, убить – убийством не
называется.
Полон, помню, и я был высоких идей.
В детстве добрым был я, как и ты, и гуманным.
Чтобы не убивать неповинных людей,
Был готов я питаться варевом манным,
Верил в добрые сказки, красивые враки,
И не сразу я мог оценить и понять,
Что недаром на то мы и есть вурдалаки,
Что не можем иначе мы существовать.
Поначалу, конечно, тебе непривычно,
Но это так, пока отец тебе всё достаёт,
А придёт время – будешь охотиться лично.
Но чу! Слышишь шаги? Это кто-то идёт...
Вот и всё. Пропоёт петух скоро – пора.
Ты невесел, сынок? Ты угрюм? Что за диво?
Да, как слизывать кровь – тут вы все
мастера,
А от убийцы-отца нос воротишь брезгливо.
1988
Autorequiem 1
Когда я свою доиграю роль,
Когда я сойду со сцены,
Останется полный письменный стол
Бумаг, для меня бесценных,
Останется кожаный толстый альбом,
Переполненный старыми фото,
Останется тихий, покинутый дом,
Где вскоре поселится кто-то.
Он всё переделает в доме моём,
А время докончит работу,
И над могильным моим крестом
Друзей не раздастся шёпот.
Напев, у меня вызывавший боль,
Ничьи не затронет чувства.
Знать, роль мне досталась со знаком “ноль”:
Не плюс и не минус – пусто.
1988
XIX век уходит
Припев:
Раздаётся гудок на пароходе,
Море и чайки, как будто сон.
Девятнадцатый век уходит, уходит,
Берег скрывается за горизонт.
Шум волны, чаек крик.
До свиданья, столетье! Прощай, материк!
Век двадцатый вползает многоколёсными
Чудищами и стальными монстрами.
Припев.
Век, возвысивший Наполеона,
Кровью век обагрявший троны,
Век кровопролитнейших войн!.. О, Боже!
Подобреет двадцатый, может?
Припев.
Я отпускаю вёсла. Шлюпку несёт вода.
Если б я знал, если б знала она сама, куда?
Звёзды падают в море.
Видно, небо с морем не в ссоре.
Припев:
Раздаётся гудок на пароходе,
Море и чайки, как будто сон.
Девятнадцатый век уходит, уходит,
Берег скрывается за горизонт.
1989
Сиду
“Я вновь повстречался”... Да нет, не с
надеждой!
Я встретился с другом давнишним своим.
Как будто такой же, как будто – как прежде,
Но только теперь о другом говорим.
Теперь я о нём, видно, мало что знаю.
Он много увидел, стал, вроде, умней.
Он имени даже не упоминает,
Ну, этой... Которая... В общем, чёрт с ней.
Он сильно торопится. Что же, я тоже.
“Куда ты? А я вот всего лишь домой”.
Как мы на себя на недавних похожи!
Как мы изменились-то, Боже ты мой!
1989
Маугли
Его подобрала волчица Ракша –
Он ещё не умел сделать двух шагов.
Он волк! Он вырос среди волков,
Он ел вместе с ними, учился так же,
Ни разу не видел людских икон:
Его вера – Джунглей великий закон.
Вместе добычу зубами рвали.
За что ж человеком его прозвали?
Конечно не все – лишь шакалы, отбросы
Без острого глаза и чуткого носа,
И он потешался над ними до времени –
Маугли, волк Свободного Племени.
Но как получилось, что это так?
Он им говорит: “Мы с тобой одной крови”,
–
Они ж не желают вставать с ним вровень.
Ему они – братья, а им он – враг.
Стареют друзья, а враги вырастают –
Уходит время свободной стаи,
И он бессилен. В сравненье с этим
Все тигры джунглей – невинные дети.
Время преданья Закона забвенью,
Время пятнанья позором уменья.
И что прихода такого времени
Страшнее для волка Свободного Племени?
И вот он стоит у Скалы Совета.
Голос его заглушает реку:
“Так долго вы звали меня человеком,
Что сам я почти что поверил в это!”
Ну что же, он к людям уходит, пусть.
В глазах у него много больше, чем грусть.
Он навсегда бы остался волком,
Но теперь говорить об этом что толку?
Люди – те, что пасут и пашут,
Спят под крышей, глотают каши.
Он сможет привыкнуть к этому бремени,
Но останется Волком Свободного Племени.
1989
Молчащие будут молчать,
Кричащие будут рады.
Труднее всего начать,
Потому что – кому это надо?
Зрячие будут смотреть,
А кто-нибудь – даже видеть.
Труднее всего посметь –
Труднее, чем ненавидеть.
И будут живые дышать,
И что-то дыханьем согреют.
Трудней всего не мешать
Тому, что в душе твоей зреет.
А может быть, и – как знать? –
Идти вперёд прямо и тупо.
Труднее всего бросать
Оживленье любимого трупа.
1989
Любовницы моих друзей
В июньский жаркий день земля глотает
жадно редкий дождь.
Как дорого внимание тех, от кого его не
ждёшь!
Шлю письма, словно в пустоту, почти родные
не звонят –
Любовницы моих друзей не позабыли про меня.
Я мастер спьяну наплести хвастливую
историю,
Но знают близкие, чего на самом деле стою я.
А вы наивно верили и слушали внимательно,
Любовницы моих друзей. О, как я вам
признателен!
Боюсь, не помню всех в лицо, но верю, что
красавицы.
За вас я поднимаю тост, желаю вам не
стариться,
А то гляжу себе в окно, ищу мелодии в грозе
И посвящаю вам стихи, любовницы моих друзей.
1989
Kansas City
(совместно с М. Эйдельсоном)
А поезд тихо двинет в Канзас-Сити,
И я поеду в нем, сомнений нет.
Вы говорите, в самолёте? Но учтите,
В какую цену авиабилет.
Простите мне, простите,
Я поеду в Канзас-Сити.
Простите, Лондон, Рим, другие города.
Мне не страшны преграды,
Мне ничего не надо –
Я всё равно поеду, поеду я туда.
Но поезд тихо едет в клубах дыма,
Дорожной пыли тучи вдаль гоня.
Он едет мимо Рима и Иерусалима,
А что куда обидней – и меня!
Простите мне, простите,
Я не еду в Канзас-Сити.
Зря со своим я поспешил стишком.
В кармане ни гроша.
Но кто бы мне мешал?
Чего там – я пойду туда пешком!
Пойду – остановить меня здесь нечем.
Пусть путь за океан пешком не прост.
Мне море по колено, даже мельче.
Куда страшнее пограничный пост.
Простите мне, простите,
В Канзас-Сити пропустите.
Так пел я, но урок серьёзный был мне дан.
Пошёл я не по трапу –
Пошёл я по этапу,
И стал моим Канзасом суровый Магадан.
А поезд тихо ехал в Канзас-Сити...
1989
Ante lucem
Летела по миру планета,
Эфирный ветер дул в лицо.
Я был пиратом, был поэтом,
Я был египетским жрецом.
Дворцы узнал я и казармы.
На плахе голову сложив,
Я исчерпал четыре кармы,
Но все-таки остался жив.
Остался жив, чтобы планета,
Пронесшись сквозь пространства твердь,
Меня бы донесла до света:
Я так мечтал его узреть!
И личною считал я драмой
То, что Земля на трех слонах,
А те стоят на самой-самой
Медлительной из черепах.
И, вечной тьмою ослепляем,
Судил и сам бывал судим,
Но чую и благославляю
Свет – тот, что брезжит впереди.
1989
Оглавление
|
